Терминал
40 часов из жизни экстремалов

Яна Машкова

До чего же мутная, неприятная штука – слякотная Москва! Утром, подъезжая к Ярославскому вокзалу, мы с удивлением обнаружили на вагонном стекле дождевые капли. После кировских жестоких морозов, наткнуться в Москве на дождь было странно 165371_n и радостно, но мы как-то не подумали, чем обернется для московских улиц такая оттепель. Толстая корка льда на асфальте превратилась в серую глубокую жижу, и не было спасенья от этой мерзости ни на тротуарах, ни на дорогах. Пока мы носились по Москве, в надежде заполдня обежать как можно больше магазинов, мои непромокаемые сапожки, которые спасли меня в Кирове, промокли насквозь. А и бог с ним, решила я, ночью, наконец, будем дома.
Десять дней назад, накануне отъезда из Баку, градусник на моем балконе радостно показал +25 градусов. На следующий день, подлетая к Москве, стюардесса сообщила при посадке, что «погода хорошая – минус 13».Еще через полсуток, проснувшись ночью в теплом вагоне поезда Москва-Киров за час до прибытия, я с ужасом увидела на электронном табло температуру на улице. Минус 22. Выходить было страшно, будто в космос — почти никто из нас не представлял себе таких морозов.
Маленький городок Киров — цитадель российского ледолазания. Практически полное отсутствие достопримечательностей, не считая пары древних монастырей, компенсируется количеством экстремалов. Что ни спортсмен — то мастер спорта, что ни ледолаз — так в десятке лучших по миру. И не удивительно, ведь коли народ привык тренироваться в такой температуре, то все ему нипочем. -22, -25, -27. У нас две тренировки в день, утренняя трехчасовая — на вертикальной сосульке на открытом воздухе. Пальцы на ногах сначала мерзнут, потом начинают болеть, а потом их будто и вовсе нет. Ресницы слипаются, кожа на лице горит так, будто сейчас взорвется, губы немеют от холода, и после возвращения в теплую гостиницу еще какое-то время, пока не отогреешься, любое слово оборачивается мычанием. И в таких условиях нужно брать себя в руки, разогреваться, и бегать на скорость по вертикальному льду, вгрызаясь в него намертво зубьями «кошек» и крепко сжатыми ледорубами. После обеда – тренировка на скалодроме.
За всю неделю столбик термометра лишь однажды поднялся выше -20. И весь день мы радостно говорили друг другу – как сегодня тепло!
Поэтому московскую слякоть по возвращении из Кирова можно было легко перетерпеть хотя бы потому, что не мерзли руки, а шапку вполне заменял капюшон от куртки. И самый главный аргумент — вечером у нас самолет в Баку.
В автобусе, по пути к подруге, которую очень хотелось повидать, раз уж подвернулась короткая оказия, я услышала телефонный разговор сидящего рядом пассажира. В Домодедово целый день нет света, надо же! Как хорошо, что мы летим из Шереметьево – подумалось в тот момент. Кировские сборы были веселыми, интересными и достаточно экстремальными, чтобы удовлетворить даже самых капризных из нас, поэтому всем уже хотелось поскорее домой.
Нас 9 человек, включая Исрафила, который летел с нами 166526_6_n в Баку по делам всего на день (ИсрафилАшурлы, президент Федерации Альпинизма Азербайджана – прим. автора). При входе в Шереметьево я поразилась количеству людей, которые сидели, лежали, спали и ели на скамейках, сумках, грузовых тележках, а большинство и вовсе на холодном полу. Их было так много, что они устраивались прямо в проходах или у стоек регистрации, и всем новоприбывшим приходилось аккуратно, чтобы не задеть их чемоданами и тележками, прокладывать себе дорогу в этом живом, волнующемся море. По стечению обстоятельств мои предыдущие визиты в Москву осуществлялись через Домодедово, и я не задумывалась раньшео пропускной способности прочих международных аэропортов. К тому же новогодние каникулы располагают к путешествиям, а потомустоль плотный поток потенциальных пассажиров хоть и удивил меня в тот момент, но не показался странным. И только спустя четверть часа мы узнали, что регистрации отменены, самолеты не летают, и в Баку до сих пор не вылетел утренний рейс.
Какой-то уникальный ледяной дождь, обрушившийся сегодня на Московскую область, за несколько часов вывел из строя линии электропередач, превратил самолеты в сосульки, а взлетные полосы – в каток. Все было погребено под толстой коркой льда, а реагентов, которые, по идее должны бороться с этой бедой, то ли не хватило, то ли они оказались некачественными. Ходило очень много слухов, и мы до сих пор не знаем, что послужило истиной причиной столь грандиозных беспрецедентных событий, в эпицентре которых мы невольно оказались.
Сначала нам объявили, что бакинский рейс откладывается до четырех утра. У большинства из нас сегодня заканчивался с боем выцарапанный у начальства отпуск. Я твердо обещала, что 27-го числа предстану пред светлые очи своего шефа, даже если замерзну насмерть в неравной борьбе с кировскими сосульками. И задержка рейса выглядела как-то несерьезно на фоне ежедневного потока электронных писем со стороны оного, со списком дел, требующих моего немедленного вмешательства. У остальных положение было не менее печальным, и мы кинулись звонить в Баку, чтобы хоть как-то утрясти ситуацию.
Большие мониторы под потолком терминалов выдавали списки рейсов, и неизменную резолюцию против каждой строчки- задерживается, задерживается, отменен. Люди стояли, внимательно вглядываясь в мониторы, в надежде увидеть что-нибудь новое, не пропустить важных изменений. Я тоже подошла посмотреть. Не менее ста самолетов не улетели с утра по своим маршрутам.
Мы сбросили рюкзаки внушительной горкой прямо перед стойкой регистрации, и стали устраиваться кто на чем. Хорошо, что Мовсум купил сегодня коврик в Москве – сейчас это самая незаменимая вещь. Эмин прикатил грузовую тележку, и уселся на ней с книгой. Дима прилег на рюкзаках с явным намерением поспать. Мы с Надей отправились на променад по магазинам. Денег у нас практически не было –зачем везти в Баку рубли – истратили последнюю мелочь еще днем. Цены в маленьких бутиках не вызвали у меня обморока только потому, что наша прогулка была чисто ознакомительной, от нечего делать.
Многочисленные аэровокзальные рестораны и кафе не справлялись с наплывом клиентов. Смертельно замученные официанты не могли отыскать чистой посуды, не успевали выполнять заказы, а на открытых витринах с предлагаемыми блюдами в небольшом наличии остались только самые неаппетитные на вид. В уютном кафе с мягкими диванчиками вывесили над барной стойкой написанную от руки табличку – кофе нет! Простой черный чай, который покупателю приходилось готовить самостоятельно – кассирша вручала кипяток в пластиковом стакане, пакетик чая и сахара – стоил в три раза дороже, чем целая пачка того же чая в магазине за углом. Мизерная порция дрянного растворимого кофе оценивалась в два раза дороже.
То и дело раздвигались массивные автоматические двери, и с улицы заходили и заходили люди, примыкая к толпе, курсирующей по единственному маршруту от стоек регистрации к стойкам информации и обратно. Всю эту ночь мне казалось, что происходящее с нами- дурацкое недоразумение, которое вот-вот разрешится, и мы благополучно улетим. Блажен, кто верует… сколько еще таких же блаженных коротали эту тягостную ночь рядом с нами? Регистрация на Бангкок, объявленная еще до нашего приезда, так и не закончилась, не отменилась и не сменилась на следующую – возникало ощущение, что мониторы в 165371_ аэропорту попросту зависли. Терминал стыдливо отмалчивался – ни объявлений о задержках, ни просьб пройти на посадку, ни прочих сообщений. Мы во второй раз поужинали, снова погуляли по длинным коридорам, почитали, попробовали спать, кое у кого это даже получилось. Я знала, что все равно не усну в таких походных условиях, и мы с Надей развлекались поиском баров, где еще можно было выпить кофе.Результат добавил нам несколько веселых минут – в огромном бумажном стаканчике, объемом не менее полулитра, нам выдали порцию кофе, которую с первого взгляда в стакане было не видно. Чтобы помешать сахар, нам пришлось, давясь хохотом, попросить у кассирши длинную алюминиевую обеденную ложку – пластиковая палочка, прилагаемая к стаканчику, выглядела издевательством.
В четыре утра стало ясно, что в ближайшее время ничего не изменится. Периодически своды терминала потрясали громкие выкрики людей, ошалевших от ожидания – колоритный мужичок с нашего, как выяснилось, рейса, орал на весь зал, призывая Аэрофлот к ответу — его запалахватило на добрых полчаса. Молодая девушка арабской наружности истерично вопила на «инглиш», захлебываясь слезами – не иначе вместе с обвалом расписания рушилась ее жизнь. Сотрудники аэропорта с измученными лицами вяло, и без особого успеха, пытались успокоить пассажиров, распаляя их этим еще больше. Толпа с интересом наблюдала, не вмешиваясь, находя в подобных сценах хоть какое-то развлечение.
В семь часов утра приятный женский голос из громкоговорителей сообщил, что рейс № 145, следующий маршрутом Москва-Баку, откладывается до 16-и часов. Для нас, ожидающих объявления регистрации с минуты на минуту, измученных, нервных, не выспавшихся, это стало настоящим ударом. Подавив первую растерянность, мы пришли к выводу, что трогаться с места и ехать в город, чтобы через пару часов тем же маршрутом – метро, экспресс, аэропорт – возвращаться обратно, с тяжелыми рюкзаками на горбу, нет ни смысла, ни сил. Значит, будем ждать. Я чувствовала, что если сейчас не посплю хотя бы полчаса, то просто потеряю сознание. Мы перебрались подальше от центрального зала, в небольшой закуток непонятного назначения, по счастливой случайности почти нике мне занятый, соорудили из вещей подобие лежаков, и улеглись штабелями, сунув под головы куртки. Я сняла мокрые сапоги, понимая, что вряд ли найду в себе силы натянуть их снова, когда придется трогаться с места.
Несмотря на то, что последний раз я спала сутки назад в поезде, вырубиться из реальности не удавалось даже урывками. Все время мимо ходили люди, грохотали тележки, объявлялись очередные задержки рейсов, носились дети.Стоило кому-то из нас повернуться, как вся конструкция, служившая лежбищем, норовила развалиться. Около полудня Фируз принес нам бесплатные талоны на питание, выданные Аэрофлотом, и кое-как продрав воспаленные глаза, мы поплелись завтракать.
Я сильно заблуждалась, считая, что в нашем терминале много народа. В терминале Е в буквальном смысле не было свободного места, люди просто сидели, как в кинотеатре — в ряд. К кафе и барам страшно было подходить, и мы больше часа пытались хоть куда-то приткнуться и завладеть вниманием официантов. Из всего ассортимента блюд в наличии оказались только два, и так как макарон мне в тот момент уж точно не хотелось, я ограничилась чаем с пирожным.
И снова тупое бездумное брожение по коридорам аэропорта, потому что сидеть на месте уже просто невозможно, а спать все равно не получается. Мы мало разговаривали между собой, только изредка передавали друг другу подслушанные где-то сплетни. Диляра и Лейла прочно заняли диванчик в близлежащем баре, даже по очереди выспались на нем, пока вежливый бармен не попросил их освободить место, если они ничего не заказывают. На улицу выходить было холодно – только подышать свежим воздухом на пару минут и обратно, в теплое нутро терминала, передергиваясь от московской промозглости.
Исрафил пробовал придумать для нас другой маршрут – через Санкт-Петербург или Киев, из Внуково в Ленкорань. Дохлый номер – билетов нет ни на самолет, ни на поезд, ситуация безвыходная. Сам Исрафил, уже сдавший свой билет, так как мало-помалу приближалось время его возвращения из Баку обратно в Москву, мужественно коротал с нами часы и сутки ожидания.
Я даже не удивилась, когда ни в 4 часа, ни в 5 никто так и не смог сообщить нам ничего нового. По-моему, за эти сутки вообще не было ни одного самолета – по крайней мере, никто не убедил меня в обратном. По терминалу ходили слухи, что люди, зарегистрированные вчера днем, до сих по сидят в накопителях и самолетах, кто-то не выдерживал, возвращался обратно сквозь все кордоны и требовал вернуть багаж. К двум вчерашним бакинским рейсам прибавился сегодняшний утренний. Заснуть по-прежнему не удавалось, я чувствовала, как насквозь пропиталась Шереметьевским духом, ни одна мысль не вызывала у меня такого — просто болезненного — вожделения, как мечта о горячей ванне. Сквозь мучительное состояние, лихорадочно-бредовое от недосыпа и усталости, с то и дело уплывающей куда-то головой, я бродила и наблюдала за происходящим, за людьми, за поведением работников аэропорта, слушала разговоры, скандалы и концерты. Каждый сходил с ума как мог – поодиночке и группами. Кто-то бренчал на гитаре, кто-то хохотал, кто-то даже плакал. Огромные толпы осаждали стойку информации, несколько раз и я оказывалась в этой толпе – вдруг что услышу? Девушек, отвечающих за информацию, было откровенно жаль. Они отбивались от гневных людей, выслушивали оскорбления и нападки, пытаясь сохранять вежливый тон, все время безуспешно звонили куда-то, и беспомощным голосом жаловались, что они ничего не знают, и их отчаяние выглядело совершенно искренним. А люди напирали, орали перекошенными ртами, кто-то даже тянул на себя мониторы, стоящие на столе. У меня возникло ощущение, что народ не просто требовал отчета, а выплескивал свою горечь и гнев на тех, кто слабее и безответнее. Аэрофлот бросил этих девушек на амбразуру, нисколько не заботясь о том, что им не совладать с обезумевшей оравой.
Я не выдержала и спросила стоящего рядом мужчину:
- Что вы от них хотите? Разве вы не видите, что они ничего не знают? Какой смысл на них наезжать?
- А что вы предлагаете, сидеть и ждать? – агрессивно ответил он, априори убежденный, что мотание нервов реально приближает его к цели – если мы будем молчать — еще сто лет ничего не изменится.
- А оттого, что вы сейчас их растерзаете, что-то изменится? – спросила я, тихо обалдевая от его ответа.
-У них работа такая, они обязаны нас слушать и отвечать. Мне что же теперь, сказать им спасибо?
Он посмотрел на меня, как на умственно отсталую, и спросил с интересом:
— Вы считаете это нелогичным?
Я не нашлась с ответом, пресловутая женская логика спасовала 164524_ перед столь экзотическими умозрительными построениями. Меня оттеснили в сторону, и я ретировалась. Крепкие ребята из ОМОНа увещевали представительного мужчину, порывавшегося бить морду всем подряд. Стоя рядом, я услышала, что их только что прислали из Домодедово — вот где настоящий бедлам. Там только недавно полностью восстановилось электроснабжение, народа в три раза больше, женщины плачут, дети орут и совсем нечего есть.
Это театр абсурда, иначе не назовешь… очень сложно поверить, что вот такое может взять и случится вдруг, на пустом месте, там, где совершенно этого не ожидаешь.Со смесью снисхождения и ностальгии вспоминаю Киров, и свои тамошние размышления, что тренировки в столь суровых условиях для меня, пожалуй,излишне экстремальны.Как бы то ни было, отправляясь на сборы, мы знали, на что идем. Мы мерзли, выматывались, ныли от боли в мышцах и ушибах – в стремлении достичь результата. Мы развивали в себе терпение, выносливость, заряженность на успех — необходимые для экстремалов качества, и готовы были смириться с издержками процесса. А вот где, оказывается, штаб-квартира исключительного по изощрённости экстрима – Москва, аэропорт Шереметьево, наши дни…
К вечеру съехалось сразу несколько телеканалов. И народ, обуреваемый жаждой поскандалить, поделиться, выговорится, сразу потянулся к микрофонам. Сыпались жалобы, угрозы, пафосные заявления и неконтролируемая отборная ругань. Чуть позже, в процессе очередной прогулки по длинным коридорам, я застала новости центрального канала, транслируемые по телевизору в маленьком открытом ресторанчике. Вторые сутки сидя в аэропорту, забавно было слышать как диктор рассказывает тебе же — ситуация стабилизируется, самолеты начинают летать, и вообще все хорошо. Впервые я столкнулась со столь вопиющим искажением фактов в эфире.
И, тем не менее, к вечеру второго дня дело действительно сдвинулось с мёртвой точки. Мониторы светились списком регистраций — Вена, Амстердам, Бангкок, Алма-Аты. О Баку по-прежнему не было сказано ни слова.
Пассажиры с бакинских рейсов, коих набралось к тому времени несколько сотен, дружно сплотились в единую коалицию, и договорились уже до уверенности, что задержка наших рейсов – явный признак национальной дискриминации. Сия свежая мысль распалила и без того взбудораженный народ, и в воздухе ощутимо запахло заварушкой. Честно говоря, глядя на эту очумевшую ораву с горящими глазами, я не на шутку испугалась. Кто-то наиболее разумный пробовал дозвониться консулу, кто-то продолжал нападать на работников аэропорта, но всем стало очевидно, что над Аэрофлотом, которому смело можно было бы сочинять реквием, будь он частной, а не государственной компанией, зависла еще одна грозная туча.
Я их где-то понимала. Опасения по поводу возможных непродуманных поступков своих соотечественников перемежались у меня с некоторой гордостью за их сплоченность и решительность. Сложно пережить столь изощренное издевательство над человечеством, я и сама уже просто валилась с ног, и почти ничего не соображала от неуемной тяжести в затылке. Из зеркала туалета на меня смотрело лохматое существо с воспаленными глазами в толстовке, вобравшей в себя пыль со всех углов терминала Д.
А через 10 минут объявили регистрацию на Баку. Несмотря на всеобщее в связи с этим оживление, я понимала, что мы сейчас не улетим. Аэрофлот решил таким образом разделить толпу, увести половину в накопитель. И тем более непонятно было, как два объявленных рейса можно поместить в один самолет. Естественно, рано или поздно места закончились –перспективы тех, кто не успел, стали еще более туманными, чем час назад. Мы в последних рядах, но попали в число избранных.
Второй час ночи. Народу в терминале стало ощутимо меньше. Кто-то улетел, некоторые не выдержали и вернулись в город, горячие кавказские парни успокоились и разошлись кто куда – Аэрофлоту удалось предотвратить назревающую потасовку. По-прежнему оставаясь на месте, но уже без вещей, на которых можно сидеть, мы развлекались тем, что 167440_1 наблюдали душераздирающую сцену скандала москвичей, опоздавших на свой рейс в Амстердам. Регистрацию два раза откладывали, а потом выяснилось, что самолет уже в пути. Девушка Виолета, сидящая на регистрации, непробиваемо невозмутимая, монотонно доказывала стоящим перед ней людям, что они только что улетели. Люди смеялись и возмущались, не в силах поверить в нелепость ситуации, обступали Виолету со всех сторон, влезая на транспортные ленты, провозглашали лозунги, стоя ногами на перилах, сажали на стол регистрации грудных детей, пытались выяснить, что же им делать, требовали директора и репортеров первого канала. Это была незабываемая сцена, однозначно достойная высшего бала по степени идиотизма.
Не дождавшись окончания концерта, мы ушли ужинать. На бесплатные талоны, выдаваемые Аэрофлотом каждые 4 часа, в аэровокзальных ресторанах можно было заказать всего одно блюдо. Иначе не уложишься в сумму, а денег на доплату у нас не было. Или заказать пирожное, тогда хватало еще на чашку чая. Рестораны уже вполне пришли в себя, и предлагали вполне съедобную пищу, а может нам тогда так казалось. Мы растягивали удовольствие — не спеша усаживались, долго выбирали, медленно насыщались. В эти моменты я чувствовала себя нормальным человеком, между делом заглянувшим перекусить. Время от времени мы с Надей вспоминали с усмешкой, как носились по Москве, торопясь вернуться к отъезду в аэропорт. Хорошо еще, что, благодаря средствам массовой информации, в Баку прекрасно знали о происходящем, и сыпали сочувственными звонками и смсками. Моя сестра не отходила дома от телефона, поминутно набирая то в бакинский аэропорт, то в представительство Аэрофлота, где сложно было добиться не то что вразумительных, а даже просто вежливых ответов. «Это надо же было так попасть!» – написала она мне среди ночи. И вслед за этим, чтобы немного разрядить обстановку: «А вы знаете, что в Африке опять наводнение? Еще чуть-чуть и дойдет до пирамид, придется их эвакуировать, а куда их ставить, пирамиды эти? Вот где проблемы, а вы утром уже будете дома, не сомневайтесь!». Я представляла ее дома, звонящую по всем инстанциям, не отходящую от интернета. Все наши друзья спали в обнимку с телефонами, ожидая от нас команды ехать встречать. И нам по-прежнему нечего было им ответить.
28-е число, пятый час утра. Мы вяло шутили, что можем не успеть вернуться к новому году. Рушились планы, летели сроки, Баку представлялся нам недостижимой иллюзией, куда вроде бы так легко, но совершенно невозможно попасть.
Из уст в уста передавались слухи, что наш самолет вылетит в семь. Мы прошли паспортный и таможенный контроль, и, едва добравшись до накопителя, я легла в большом зале прямо на тонкий ковролит, и в ту же секунду отрубилась, не успев сунуть под голову куртку.Было жестко, неудобно и холодно – но в тот момент все это не имело уже никакого значения. Рядом со мной тут же упала Надя – из всех наших за эти бесконечные часы не спали только мы с ней. И буквально тотчас нас разбудили, чтобы занимать очередь к выходу. Я уже просто засыпала там, куда удавалось прислониться – запас моей прочности был исчерпан. Оказывается,я могу спать стоя, просто раньше у меня не было случая это выяснить. Еще через час объявили посадку. Такое впечатление, что в накопителе собрались пассажиры не менее трех бакинских рейсов. Как это случилось – непонятно, ведь регистрировали только на один рейс – наш, и сквозь таможенный контроль пропускали по посадочным талонам. И, тем не менее, человек триста, обезумевших, ничего не видящих и не слышавших, готовых снести любые препятствия, напирали на контролеров, пытались перелезть через ограждение, отталкивали друг друга в стремлении пробиться ближе к выходу. Кто-то залез на стойку и пытался навести порядок, но его никто не слушал. Я стала подозревать, что мы не пробьемся сквозь эту стену. Мужики отпихивают друг друга локтями, женщины визжат, у тех и других написано на лбу «Но пасаран!», а работники Аэрофлота беспомощно отодвигаются все глубже и глубже в угол, освобождая проход. Поступило громкое предложение пропустить вперед женщин, ибо «мы же не звери», и, воспользовавшись всеобщим минутным просветлением мы, пустив вперед Лейлу, самую крепкую и решительную из нас, стали продираться сквозь людской кордон, и оказались, наконец, в самолете. Толпа, безропотно пропустившая нас, тут же смыкалась за спинами. Теперь главное, чтобы пробились наши ребята -мыочень боялись, что места 163208_n закончатся, и их не пропустят. Посадочный талон в этой неразберихе служил лишь условным пропуском. На одни и те же места обнаруживались двое пассажиров, тогда те, кому места не достались, занимали чужие. Каждая из нас заняла по три места сразу с твердым намерением отбить любые посторонние поползновения, но буквально сразу появились наши.Молоденькая растерянная стюардесса, стоящая рядом со мной, сказала, что самолет еще не готов, его выдернули с питерского рейса, и вообще все это весьма неожиданно. И все же верится, верится теперь, что мы улетим! Еще через час самолет вырулил на взлетную полосу и стал набирать скорость. Время – около полудня, и мы взлетаем, наконец, прочь от всего этого кошмара. 40 долгих часов, проведенных нами в Шереметьевском заточении, закончились — мы улетаем домой!
Я не проснулась даже на кормежку, и открыла глаза, когда стюардесса попросила меня застегнуть ремень – снижаемся. В глаза нагло светило бакинское солнце. Я всегда любила свой город, и с радостью предвкушала возвращение, где бы ни находилась, но чувства, охватившие меня сейчас, куда сильнее тех, которые можно описать емким словом «счастье». Несмотря на измученное состояние, пассажиры выглядывали в иллюминаторы с восторгом детей, впервые испытавших полет. Сообщение стюардессы, что наш самолет совершает посадку в Баку, и экипаж благодарит нас за то, что мы воспользовались услугами Аэрофлота, было встречено дружным хохотом.
Однако приключения не закончились. Гудящая лента транспортера выплевывала чемоданы и сумки, а люди стояли тесным рядом и их тележки оставались пустыми. Вещи прибывали, для них уже не хватало место на узкой ленте, а их хозяева, судя по всему, остались в Москве. Как и наши вещи. Я даже не расстроилась – какая мелочь! И налегке, с курткой в руках, направилась прочь из аэропорта — от самолетов, мониторов, белых колонн и людей в форменной одежде. С упоением вдохнула бакинский воздух, с вечными примесями то ли нефти, то ли моря, прищурилась от яркого солнца. Баку…
Как, оказывается мало надо человеку для счастья – всего-то вернуться домой. Гонки по вертикальному льду? Лазанья по стенам? Сумасшедшие морозы? Ха! А сорок часов в Шереметьево, без сна и отдыха, без нормальной еды и возможности расслабиться на мягкой постели, слабо? Вот то-то же!
Долго не забуду, как тихонечко открыла дверь своей квартиры, и как мама с папой, пропустившие с балкона мой приезд, кинулись ко мне с встревоженно-радостными лицами людей, измученных ожиданием дочери-путешественницы.
А на следующий день в огромной куче невостребованного багажа, сваленного в углу в зоне прилета, мы отыскали свои рюкзаки, все до единого. И отправились по домам наряжать елки — до нового года оставалось два дня.


One Response to “
Терминал
40 часов из жизни экстремалов

Яна Машкова

  1. замечательная статья. живенько написано — будто сам побывал.

Leave a Reply

You must be logged in to post a comment.